Мда, «Соня Иванова», что ж ты так поступила? )))
К тому же, Темофеева сбежала со срушки на сайт п.ру, а ты осталась в МСК. )))
Нет, чтобы, для полного соответствия голословного обвинения, перебраться в ее болгарскую халупу…
Правда, там срать придется на грядки – в халупе полностью отсутствует водоотведение, но коли сказано «переметнулась в стан Нотахи -Темохи -Булгарки» — тут вариантов нет. )))
Заодно и меня возьми с собой: я от лысой уголовницы — без ума.
)))
Люди везде одинаковые – «старенькие», «новенькие», и нет никакой градации между сайтами с.ру и п.ру, но здесь, изначально, сложился свой коллектив, добродушный ко всякому входящему. Вы стали частью нашего общества, к чему все эти бесполезные «баталии»?
Публикуете что-то свое – публикуйте, кто против?
Но если возникают вопросы по поводу опубликованного – будьте готовы на них ответить.
Что-то не так, а?
Ин, ладно, являясь человеком ответственным, возьму на себя обвинение всех авторов Домика в «идиотизме».
И хотя я, кака казалось, тоже будучи «идиотом», не «обожаю писать стихи», то могу сделать их покруче любого публикатора карфт-чуковских помоек, Вы только скажите: чем и об чем? – любым видом, размером, стилем, хоть наперекосяк, хоть розовым в клеточку.
Заказывайте, как в ресторане, все оплачено, не стесняйтесь.
А, да, прозой тоже могу. Хучь роман. Но, в данном случае, – только одну главу, для ознакомления.
Это я к тому, аборигены – те, которые помимо меня — они не от конфирмации: люди талантливые и даровитые. И за словом в карман не лезут.
А Вы их поставили на одну доску с убогими публикаторами помоечных сайтов… )))
Пойду, разрыдаюсь от горя, спущу скупую мужскую слезу…
Слушаю. )))
И еще раз повторяю, не цитируя Вас в формате, где Вы утверждаете: «Если им можно, то и нам — тоже»: ошибка – ошибке рознь, мы – можем иногда ошибиться в частном, Вшивая и ее подельники – ошибаются всегда во всем.
Я всегда за диалог.
Крафт-Чуковские помойки, включая п.ру – в основной своей массе – предтеча кладбища, обитель отживших свое бабок и старых пердунов, возомнивших себя не только паетами и пейссателями, но еще и рупорами эпохи.
Некоторые из них являются пещерно-зоологическими иудеями и, следовательно, злобствующими русофобами, в том или ином виде публикующие тексты, незаслуженно восхваляющие все, что относится к данной религиозной секте и клеветнически порочащие нашу Родину – от ее исторических корней до сегодняшнего дня.
Разумеется, русофобов и антисоветчиков хватает и среди местных – например небезызвестный Падлов-Nомерной.
Так получается, что тамошние и здешние «враги Руси» находят друг друга по характерному запашку и создают всякие антиобщественные тандемы, которые, по их мнению, должны делать погоду в сайтовских обществах.
Но вот беда: страдальцам не хватает таланта и образованности, поэтому все, опубликованное ими, выглядит, как куча говна, лежащая на скоростной автостраде.
Вы пишите: «Сегодня Вшивая и Ссальнич пытались меня разозлить».
Очень хорошо. Нет, не в смысле, что «пытались», а «разозлить». )))
Чем отвечать? Не констатацией факта, а высмеиванием пытавшихся.
Кто такой «Ссальнич»? Я об нем знать не знаю.
Обрисуйте: почему данный экземпляр — не человек, а дерьмо, покажите пользователям Интернета примеры его негативного поведения и т.д., и т.п. со всеми пруфами и прочими наглядными примерами.
Вот это их убивает, а не надпись на заборе «Вшивая — дура».
Нормально. )))
Перегон МСК-Свердловск.
Из развлечений – шахматы и газеты, ящик водки и ящик огурцов.
Лето. Жара.
К концу поездки огурцы тоже все съели.
Сколько можно повторять: опечатка – это одно, а незнание предмета, о котором сочиняется – совсем другое.
Вот последнее и вменяется в вину тем, кем Вы прикрываетесь, защищая собственные ошибки.
Только пытливый ум способен замечать ляпы в текстах/картинах/кинофильмах и т.д.
Обладатели такого ума называются «аналитики».
Вопрос не случайных грамматических ошибках, а в малообразованности: например, члены срушного кагала и отколовшаяся от них Вшивая ленка – не знают значения многих слов и используют их в корне неправильно.
А ихние подельники жрут настроченное, как само собой разумеющееся.
Ошибочки-то разными бывают.
Не стоит уподобляться дуракам, списывая свои косяки на их необразованность, мол: «если им можно, то и нам – тоже».
Что именно «замечательно?» Письмо Куприна? Хм… )))
Иисус Иосифович ничего говорить не мог, поскольку он – выдуманный персонаж.
И потом, там было все совсем по-другому, в сказке от Вани:
«И приводят книжники и фарисеи женщину, застигнутую в прелюбодеянии, и, поставив ее посредине, говорят Ему: Учитель, эта женщина застигнута на месте прелюбодеяния.
А в Законе Моисей заповедал нам таких побивать камнями. Итак, что Ты скажешь?
Это они говорили, искушая Его, чтобы иметь обвинение против Него. Иисус же, низко наклонившись, пальцем писал на земле. А когда они упорно продолжали спрашивать Его, Он поднял голову и сказал им: кто из вас без греха, первый брось в нее камень. И снова наклонившись, писал на земле. Они же, услышав, стали уходить один за другим, начиная со старших, и остался один Иисус и женщина посредине, Иисус, подняв голову, говорит ей: женщина, где они? Никто тебя не осудил? Она же сказала: никто, Господи. Сказал Иисус: и Я тебя не осуждаю. Иди, отныне больше не греши» (Иоан., 8:3-11).
)))
Если уж апеллируете к христианским байкам, передавайте их суть правильно, не путая сына голубя и развратную барышню. )))
А, да, там еще было:
«Кто из вас обличит Меня в грехе? Если Я говорю истину, почему вы не верите Мне?
Кто от Бога, слова Божии слышит; вы потому не слышите, что вы не от Бога» (Иоан., 8:46-47).
К чему спорить с лепшим другом Говарда Уткина-создателем Вселенной? )))
Истина – она одна, других не бывает.
Пишите, как хотите, мне все равно.
«Круглый стол овальной формы» Достоевского никто не отменял.
↑ Но в сущности это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей: ермолку, пейсы и лапсердак, или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина — вот «нечистое» нисходящими степенями по Талмуду), или ловкую теорию о «всечеловеке», «всебоге» и «вседуше» — это все от ума и внешности, а не от сердца и души.
И потому каждый еврей ничем не связан со мною: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни потом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Потому что в еврейской крови зажигается ненависть только против врагов Израиля.
Если мы все — люди, — хозяева земли, то еврей — всегдашний гость. Он, даже, нет, не гость, а король-авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок при полиции. Что ему за дело до того, что рядом кричат и корчатся пьяные избиваемые рабы? Что ему за дело до того, что на окнах кутузки нет цветов, и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему люди, хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его — то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-летний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Ни умиления, ни признательности ждать нам нечего от еврея. Так, Николай I, думая навеки осчастливить Пушкина, произвел его в камер-юнкеры.
Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страданием. Волынский — неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, украшать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе.
И оттого-то вечный странник, — еврей, таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески.
Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов, еврей так часто бывает сводником, торговцем живым товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым евреем.
Вот мы и добрались до языка, а стало быть, сейчас будет и очередь Чирикова и его правоты.
Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он — не Волынский, не Юшкевич, не Малкин, и не цадик, — а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессий и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их — величайшая подлость. И всякое насилие над евреем — насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя любви ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Ибо моя пантеистическая любовь древнее на сотни тысяч лет и мудрее и истиннее еврейской исключительной любви к еврейскому народу.
Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь — поможем им. Не будем обижаться их королевским презрением и неблагодарностью — наша мудрость древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен.
Но есть одна — только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей — вообще легко ко всему приспосабливающийся — относится с величайшей небрежностью.
Кто станет спорить об этом?
Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словечко Л. Толстого) М. Нордау, и кончая засранным Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям.
Мало ли чего они еще не наделали с русским словом. И наделали, и делают не со зла, не нарочно, а из-за тех же естественных глубоких свойств своей племенной души — презрения, небрежности, торопливости.
Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты — куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. А вы впопыхах его нам вывихнули и даже сами этого не заметили, стремясь в свой Сион. Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы поправить свою ошибку.
И так, именно так, думаем в душе все мы — не истинно, а — просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту же самую ошибку, которую оно делает, когда запрещает посредственный роман — и тем создает ему шум, а автору — лавры гения и мученика.
Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов, вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем. И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться.
Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что так неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Федорова, Ашкенази и Шолом Алейхема, — потому что иногда от него пахнет и землей, и травой, а от них всего лишь жидом. А он и себя посадил, и дал случай жидам лишний раз заявить, что каждый из них не только знаток русской литературы и русской критики, но и русский писатель, но что нам об их литературе нельзя и судить.
Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но по привычке ставшая давней любовницей.
И держится она около него воплями, угрозами скандала, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное — жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности.
И самое верное средство — это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении.
Целую,
P.S. сие письмо, конечно, не для печати, ни для кого, кроме Тебя.
P.P.S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом ради Чирикова. Я отказался. Спасибо за ружье.
Здрасти, приехали. )))
Во-первых, то, что публикуется на «литературных сайтах», литературой не является – за очень редким исключением.
Во-вторых, авторы публикуемого (опять же, за очень редким исключением), считают себя непревзойденными литераторами, а на самом деле – литераторы из них – каки з говна пуля.
В-третьих, наиболее активную и агрессивную часть публикаторов сайтов, выпускающих в «эфир» тексты на русском языке, представляют граждане, не русские не только по пачпорту, но и «по духу», со всеми вытекающими отсюда последствиями.
И делают они это настолько коряво, что просто пипец, однако пропагандируют свое говнотворчество, как единственно правленое и не абы где, а именно в русской литературе.
Если для Вас «литературные» сайты – место, чтобы отомстить обидчикам, то для русских писателей и поэтов — все гораздо серьезнее.
Письмо А.И. Куприна Ф.Д. Батюшкову от 18 марта 1909 г., посланного из Житомира. Хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Фонд 20, ед. хран. 15.125.ХСб 1.
«Чириков — (хотя у меня вышел не то Водовозов, не то Измайлов) — прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем неправ.2 Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать — кусай! А он не укусил, а только послюнил.
Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея!?
Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн; каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем.
Я помню, что Ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Я знаю также, что Ты — самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире — Ты всегда далек от мотивов боязни, или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи — стало быть, охалпели от наглости.
И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом: «Ей-Богу, надоело возиться с их болячками!»
Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! — в лучшем случае как об enfant terrible.3 Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представь себе такую) собака.
Целое племя из 10 тыс. человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов, где-то на крайнем севере, перерезали себе глотки, потому что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов!) Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину и лебеду — и ведь из года в год! Но мы, русские писатели, т.е. Ты, я, Пошехонов, Водовозов, Гальперин, Шполянский, Городецкий, Шайкевич и Кулаков испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке — и вот, ей-богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при «инциденте Чириков — Шолом Аш», выражаясь тем же жидовским газетным языком. Отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет.
Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше, и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию, или идем волонтерами к Гаррибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе.
И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт — горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать Тебе, что мой взгляд правилен, я Тебе приведу тридцать девять пунктов.
Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал «извините», побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, фигаро спокойно объяснил: «Ничего-с. Все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за клочком сена, повешенным впереди ее оглобель.
Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея — присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное — в их поразительной верности религии, а отсюда, стало быть, по свойствам этой религии — и в гордой отчужденности от всех других народов.
Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы на плоды, но все они — одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуду из Шклова, сводника из Одессы, фактора4 из Меджибожи, цадека из Крыжополя, ходеса из Фастова, баколяра, шмуклера, контрабандиста и т.д. — за корни, а Волынского5 с Дымовым и с Ашкенази за цветы, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена — то во всем этом растении мы найдем один вкус — еврейскую душу, и один сок — еврейскую кровь.
А кровь — это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет храненная в беспримерной герметической закупорке. Но зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен — одной религией! — от рождения до смерти, в еде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Но именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа Гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна, или даже японца.
Религия же еврея — и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте матери над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения — Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько по-разному.
Балагуда: еврейский народ — «избранный» божий народ и ни с кем не должен смешиваться;
Волынский и Аш: еврейский народ — самый талантливый, с самой аристократической кровью;
Балагуда: но бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных;
Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям;
Балагуда: но он же пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.
Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушили еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями.»
А потому что… в детстве была у меня знакомая барышня, ее родители-орнитологи привезли из ЮАР пингвина. Гулял он, с надетыми на лапы кроссовками, чтобы ласты об асфальт не стереть, жрал рыбу, купался в ванне, а все остальное время — либо гадил, либо стоял столбом в углу комнаты, не обращая ни на что внимания.
Но любил, скотина, чтобы его чесали и гладили.
Прикинь: идем мы такие по МСК, а у нас пингвин на поводке. Да еще в обуви.
Так появилась тракторная пингвинология. )))
Пингвины – вообще забавные, им даже главпоп Гундяев поклонялся:
К тому же, Темофеева сбежала со срушки на сайт п.ру, а ты осталась в МСК. )))
Нет, чтобы, для полного соответствия голословного обвинения, перебраться в ее болгарскую халупу…
Правда, там срать придется на грядки – в халупе полностью отсутствует водоотведение, но коли сказано «переметнулась в стан Нотахи -Темохи -Булгарки» — тут вариантов нет. )))
Заодно и меня возьми с собой: я от лысой уголовницы — без ума.
)))
Люди везде одинаковые – «старенькие», «новенькие», и нет никакой градации между сайтами с.ру и п.ру, но здесь, изначально, сложился свой коллектив, добродушный ко всякому входящему. Вы стали частью нашего общества, к чему все эти бесполезные «баталии»?
Публикуете что-то свое – публикуйте, кто против?
Но если возникают вопросы по поводу опубликованного – будьте готовы на них ответить.
Что-то не так, а?
Ин, ладно, являясь человеком ответственным, возьму на себя обвинение всех авторов Домика в «идиотизме».
И хотя я, кака казалось, тоже будучи «идиотом», не «обожаю писать стихи», то могу сделать их покруче любого публикатора карфт-чуковских помоек, Вы только скажите: чем и об чем? – любым видом, размером, стилем, хоть наперекосяк, хоть розовым в клеточку.
Заказывайте, как в ресторане, все оплачено, не стесняйтесь.
А, да, прозой тоже могу. Хучь роман. Но, в данном случае, – только одну главу, для ознакомления.
Это я к тому, аборигены – те, которые помимо меня — они не от конфирмации: люди талантливые и даровитые. И за словом в карман не лезут.
А Вы их поставили на одну доску с убогими публикаторами помоечных сайтов… )))
Пойду, разрыдаюсь от горя, спущу скупую мужскую слезу…
)))
Вон, даже мой шут Моника замолчал – читает и радостно дергает свой полувялый.
)))
Миру — мир, сиськам — сиськи.
)))
)))
Откуда родилась такая хрень?
)))
И еще раз повторяю, не цитируя Вас в формате, где Вы утверждаете: «Если им можно, то и нам — тоже»: ошибка – ошибке рознь, мы – можем иногда ошибиться в частном, Вшивая и ее подельники – ошибаются всегда во всем.
Почувствуйте разницу.
)))
Видимо, Вы очень плохо знакомы с моим творчеством, если посчитали за ошибку один из аспектов идиостиля.
)))
)))
Крафт-Чуковские помойки, включая п.ру – в основной своей массе – предтеча кладбища, обитель отживших свое бабок и старых пердунов, возомнивших себя не только паетами и пейссателями, но еще и рупорами эпохи.
Некоторые из них являются пещерно-зоологическими иудеями и, следовательно, злобствующими русофобами, в том или ином виде публикующие тексты, незаслуженно восхваляющие все, что относится к данной религиозной секте и клеветнически порочащие нашу Родину – от ее исторических корней до сегодняшнего дня.
Разумеется, русофобов и антисоветчиков хватает и среди местных – например небезызвестный Падлов-Nомерной.
Так получается, что тамошние и здешние «враги Руси» находят друг друга по характерному запашку и создают всякие антиобщественные тандемы, которые, по их мнению, должны делать погоду в сайтовских обществах.
Но вот беда: страдальцам не хватает таланта и образованности, поэтому все, опубликованное ими, выглядит, как куча говна, лежащая на скоростной автостраде.
Вы пишите: «Сегодня Вшивая и Ссальнич пытались меня разозлить».
Очень хорошо. Нет, не в смысле, что «пытались», а «разозлить». )))
Чем отвечать? Не констатацией факта, а высмеиванием пытавшихся.
Кто такой «Ссальнич»? Я об нем знать не знаю.
Обрисуйте: почему данный экземпляр — не человек, а дерьмо, покажите пользователям Интернета примеры его негативного поведения и т.д., и т.п. со всеми пруфами и прочими наглядными примерами.
Вот это их убивает, а не надпись на заборе «Вшивая — дура».
)))
Перегон МСК-Свердловск.
Из развлечений – шахматы и газеты, ящик водки и ящик огурцов.
Лето. Жара.
К концу поездки огурцы тоже все съели.
)))
Сколько можно повторять: опечатка – это одно, а незнание предмета, о котором сочиняется – совсем другое.
Вот последнее и вменяется в вину тем, кем Вы прикрываетесь, защищая собственные ошибки.
)))
Примите поздравления. )))
Вы, зная Вшивую всего ничего, уже в курсе: что ей по барабану, а что нет. )))
Мой ниочемный, почти двадцатилетний опыт изучения фигурантки — бледнеет перед Вашими, извиняюсь, несколько ошибочными умозаключениями.
)))
А «даже у Ленина» – оно не оправдание своего.
)))
)))
Обладатели такого ума называются «аналитики».
Вопрос не случайных грамматических ошибках, а в малообразованности: например, члены срушного кагала и отколовшаяся от них Вшивая ленка – не знают значения многих слов и используют их в корне неправильно.
А ихние подельники жрут настроченное, как само собой разумеющееся.
Ошибочки-то разными бывают.
Не стоит уподобляться дуракам, списывая свои косяки на их необразованность, мол: «если им можно, то и нам – тоже».
)))
Иисус Иосифович ничего говорить не мог, поскольку он – выдуманный персонаж.
И потом, там было все совсем по-другому, в сказке от Вани:
«И приводят книжники и фарисеи женщину, застигнутую в прелюбодеянии, и, поставив ее посредине, говорят Ему: Учитель, эта женщина застигнута на месте прелюбодеяния.
А в Законе Моисей заповедал нам таких побивать камнями. Итак, что Ты скажешь?
Это они говорили, искушая Его, чтобы иметь обвинение против Него. Иисус же, низко наклонившись, пальцем писал на земле. А когда они упорно продолжали спрашивать Его, Он поднял голову и сказал им: кто из вас без греха, первый брось в нее камень. И снова наклонившись, писал на земле. Они же, услышав, стали уходить один за другим, начиная со старших, и остался один Иисус и женщина посредине, Иисус, подняв голову, говорит ей: женщина, где они? Никто тебя не осудил? Она же сказала: никто, Господи. Сказал Иисус: и Я тебя не осуждаю. Иди, отныне больше не греши» (Иоан., 8:3-11).
)))
Если уж апеллируете к христианским байкам, передавайте их суть правильно, не путая сына голубя и развратную барышню. )))
А, да, там еще было:
«Кто из вас обличит Меня в грехе? Если Я говорю истину, почему вы не верите Мне?
Кто от Бога, слова Божии слышит; вы потому не слышите, что вы не от Бога» (Иоан., 8:46-47).
К чему спорить с лепшим другом Говарда Уткина-создателем Вселенной? )))
Истина – она одна, других не бывает.
Пишите, как хотите, мне все равно.
«Круглый стол овальной формы» Достоевского никто не отменял.
)))
Вы отрицаете сисястоть и аппетитность Марии Мирабелы? Ни разу не видев ее?)))
А вдруг она, и вправду, русалка?
)))
Но в сущности это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей: ермолку, пейсы и лапсердак, или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина — вот «нечистое» нисходящими степенями по Талмуду), или ловкую теорию о «всечеловеке», «всебоге» и «вседуше» — это все от ума и внешности, а не от сердца и души.
И потому каждый еврей ничем не связан со мною: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни потом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Потому что в еврейской крови зажигается ненависть только против врагов Израиля.
Если мы все — люди, — хозяева земли, то еврей — всегдашний гость. Он, даже, нет, не гость, а король-авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок при полиции. Что ему за дело до того, что рядом кричат и корчатся пьяные избиваемые рабы? Что ему за дело до того, что на окнах кутузки нет цветов, и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему люди, хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его — то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-летний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Ни умиления, ни признательности ждать нам нечего от еврея. Так, Николай I, думая навеки осчастливить Пушкина, произвел его в камер-юнкеры.
Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страданием. Волынский — неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, украшать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе.
И оттого-то вечный странник, — еврей, таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески.
Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов, еврей так часто бывает сводником, торговцем живым товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым евреем.
Вот мы и добрались до языка, а стало быть, сейчас будет и очередь Чирикова и его правоты.
Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он — не Волынский, не Юшкевич, не Малкин, и не цадик, — а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессий и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их — величайшая подлость. И всякое насилие над евреем — насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя любви ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Ибо моя пантеистическая любовь древнее на сотни тысяч лет и мудрее и истиннее еврейской исключительной любви к еврейскому народу.
Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь — поможем им. Не будем обижаться их королевским презрением и неблагодарностью — наша мудрость древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен.
Но есть одна — только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей — вообще легко ко всему приспосабливающийся — относится с величайшей небрежностью.
Кто станет спорить об этом?
Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словечко Л. Толстого) М. Нордау, и кончая засранным Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям.
Мало ли чего они еще не наделали с русским словом. И наделали, и делают не со зла, не нарочно, а из-за тех же естественных глубоких свойств своей племенной души — презрения, небрежности, торопливости.
Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты — куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. А вы впопыхах его нам вывихнули и даже сами этого не заметили, стремясь в свой Сион. Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы поправить свою ошибку.
И так, именно так, думаем в душе все мы — не истинно, а — просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту же самую ошибку, которую оно делает, когда запрещает посредственный роман — и тем создает ему шум, а автору — лавры гения и мученика.
Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов, вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем. И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться.
Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что так неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Федорова, Ашкенази и Шолом Алейхема, — потому что иногда от него пахнет и землей, и травой, а от них всего лишь жидом. А он и себя посадил, и дал случай жидам лишний раз заявить, что каждый из них не только знаток русской литературы и русской критики, но и русский писатель, но что нам об их литературе нельзя и судить.
Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но по привычке ставшая давней любовницей.
И держится она около него воплями, угрозами скандала, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное — жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности.
И самое верное средство — это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении.
Целую,
P.S. сие письмо, конечно, не для печати, ни для кого, кроме Тебя.
P.P.S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом ради Чирикова. Я отказался. Спасибо за ружье.
Тенденция понятна?
)))
Во-первых, то, что публикуется на «литературных сайтах», литературой не является – за очень редким исключением.
Во-вторых, авторы публикуемого (опять же, за очень редким исключением), считают себя непревзойденными литераторами, а на самом деле – литераторы из них – каки з говна пуля.
В-третьих, наиболее активную и агрессивную часть публикаторов сайтов, выпускающих в «эфир» тексты на русском языке, представляют граждане, не русские не только по пачпорту, но и «по духу», со всеми вытекающими отсюда последствиями.
И делают они это настолько коряво, что просто пипец, однако пропагандируют свое говнотворчество, как единственно правленое и не абы где, а именно в русской литературе.
Если для Вас «литературные» сайты – место, чтобы отомстить обидчикам, то для русских писателей и поэтов — все гораздо серьезнее.
Письмо А.И. Куприна Ф.Д. Батюшкову от 18 марта 1909 г., посланного из Житомира. Хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Фонд 20, ед. хран. 15.125.ХСб 1.
«Чириков — (хотя у меня вышел не то Водовозов, не то Измайлов) — прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем неправ.2 Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать — кусай! А он не укусил, а только послюнил.
Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея!?
Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн; каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем.
Я помню, что Ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Я знаю также, что Ты — самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире — Ты всегда далек от мотивов боязни, или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи — стало быть, охалпели от наглости.
И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом: «Ей-Богу, надоело возиться с их болячками!»
Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! — в лучшем случае как об enfant terrible.3 Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представь себе такую) собака.
Целое племя из 10 тыс. человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов, где-то на крайнем севере, перерезали себе глотки, потому что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов!) Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину и лебеду — и ведь из года в год! Но мы, русские писатели, т.е. Ты, я, Пошехонов, Водовозов, Гальперин, Шполянский, Городецкий, Шайкевич и Кулаков испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке — и вот, ей-богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при «инциденте Чириков — Шолом Аш», выражаясь тем же жидовским газетным языком. Отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет.
Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше, и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию, или идем волонтерами к Гаррибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе.
И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт — горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать Тебе, что мой взгляд правилен, я Тебе приведу тридцать девять пунктов.
Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал «извините», побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, фигаро спокойно объяснил: «Ничего-с. Все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за клочком сена, повешенным впереди ее оглобель.
Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея — присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное — в их поразительной верности религии, а отсюда, стало быть, по свойствам этой религии — и в гордой отчужденности от всех других народов.
Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы на плоды, но все они — одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуду из Шклова, сводника из Одессы, фактора4 из Меджибожи, цадека из Крыжополя, ходеса из Фастова, баколяра, шмуклера, контрабандиста и т.д. — за корни, а Волынского5 с Дымовым и с Ашкенази за цветы, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена — то во всем этом растении мы найдем один вкус — еврейскую душу, и один сок — еврейскую кровь.
А кровь — это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет храненная в беспримерной герметической закупорке. Но зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен — одной религией! — от рождения до смерти, в еде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Но именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа Гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна, или даже японца.
Религия же еврея — и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте матери над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения — Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько по-разному.
Балагуда: еврейский народ — «избранный» божий народ и ни с кем не должен смешиваться;
Волынский и Аш: еврейский народ — самый талантливый, с самой аристократической кровью;
Балагуда: но бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных;
Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям;
Балагуда: но он же пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.
Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушили еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями.»
↓
Но любил, скотина, чтобы его чесали и гладили.
Прикинь: идем мы такие по МСК, а у нас пингвин на поводке. Да еще в обуви.
Так появилась тракторная пингвинология. )))
Пингвины – вообще забавные, им даже главпоп Гундяев поклонялся:
)))